Тони Гатлиф - один из самых оригинальных европейских режиссеров. Живя во Франции, он, прежде всего, является самым известным на сегодня кинематографистом из народа рома (цыган). Его фильмы немногословны, порой почти лишены линейного, четко выстроенного сюжета, тем не менее поэтичны и музыкальны. Последнее - яркая отличительная черта кинематографа Гатлифа: его ленты отмечены общеевропейской наградой «Сезар» и призом Каннского фестиваля за лучшее музыкальное оформление. Вершины признания режиссер достиг в 2004 году, когда драма «Изгнанники» получила приз за режиссуру в тех же Каннах.

-   Кто вас научил тому, что вы умеете сейчас?

- Нет учителей. У меня есть духовные наставники, которые меня вели, сами того не зная. Великие авторы, великие режиссеры. Я вдохновлялся их произведениями, не копируя их.

- В юности вы не ладили с законом. Как вам удалось измениться?
- Мне кажется, что в жизни у нас есть возможность идти или за чем-то тяжелым, или за чем-то хорошим. Я шел по течению и принимал вещи позитивно. И еще на меня повлияли встречи с замечательными людьми, которые представляли государство и правосудие - они доверились мне, а я доверился им. Это были встречи воспитательного для меня характер. А еще преподаватель драматического искусства был очень важен.

- Было ли у вас специальное образование до того, как вы сняли первый фильм?
- Это слишком много времени займет. В двух словах - я был театральным актером до 20 - 25 лет, работал в крупнейшем театре Франции - Национальном Народном, на площади Трокадеро, с Депардье, мы даже дружили. Однажды я засел писать сценарий. У меня было очень много ошибок, я не знал, как это делается, краем глаза видел на одной из съемок сценарий для телевидения, поэтому старался изобразить нечто похожее. Собственно, я написал историю, которая случилась со мной, ничего не придумал. Депардье мне говорил (он, конечно, издевался надо мной): «О, ты снимешь фильм, сыграешь в нем роль». За полгода я этот сценарий закончил и отдал перепечатать на машинке пенсионерке, бывшему бухгалтеру. За две недели она мне перепечатала текст. На всех страницах появились предложения, которых раньше не было, особенно в диалогах. Она убрала весь мат: «Мсье, я не могу». Я планировал снять фильм о молодежи, и там, разумеется, была очень жестокая брань. Пришлось дописать вручную. Отправил одному режиссеру, довольно известному, с которым был немного знаком. Он быстро ответил, что согласен снять фильм, взял меня на главную роль. Но он никогда не ставил камеру так, как я это представлял себе. Иногда нужно дать ракурс сверху, иногда с другой стороны. А у него камера всегда стояла на одном месте. Это было ужасно! На каком этапе мне перестало нравиться работать с ним. Когда он снова так делал, я поворачивался спиной. Я взбунтовался. Я думаю, что с этого момента стал режиссером, у меня появился подход. Главное не школа, а вот это.

- Когда вы впервые стали в камеру, какие были ощущения?
-  Это необыкновенно. Глядя в глазок камеры, мы видим мир совершенно иначе.

- Помните ли вы свой дебют в качестве режиссера?

- Мне было 20 лет. Честно вам скажу, - я воровал пленку. Мы с друзьями украли пленку, приняли камеру - у нас не было права на это - и сняли короткий фильм в городе. Я написал его за два часа. В первой сцене я должен был бежать с пистолетом, гнаться за кем-то, потому что играл плохого персонажа. Я хотел, чтобы это было как документальный фильм, и поэтому спрятал камеру, чтобы ее никто не видел, замаскировал ее под овощную лавку. Это была многолюдная улица. Я дал знак, чтобы начали снимать, и побежал, стреляя, разумеется, ненастоящими патронами. Я хотел паники и я ее нашел, получив лучшую сцену, которую можно было бы предвидеть. Когда я бежал к камере, я почувствовал холодный металл и голос: «Не двигайся!". У меня же оружие было в руках. И чисто инстинктивно, ведь мы чувствуем насилие до того, как оно приходит, я понял, что голос ненормальный. Я поднимаю руки, не двигаюсь. Оказалось, что это полицейский. Он увидел камеру и побелел, стал как бумага, сказал: «Не-е-е!» Он чуть не упал от того, что так и не убил меня. Собственно, на съемках первой сцены я чуть не погиб. В итоге он был настолько рад, что ситуация не вышла из-под контроля, что всех нас четверых отвез в комиссариат, там нам не праздник устроили, а потом они нас защищали, чтобы мы спокойно могли снимать фильм. А в то время я еще хотел снимать фильмы, чтобы соблазнять девушек. Но очень быстро я отошел от такого восприятия.

- И что тогда?

- Я понял, что кино - это мощная власть, которая дается, чтобы говорить о себе и себе подобных. Я начал интересоваться Тарковским, Параджановым, Кисльовским, Форманом, Феллини. Я вернулся к авторскому кино как к искусству. А от этого я пришел к искусству как адвокат, защитник, к кинематографу, который рассказывает о других, о тех, у кого нет права голоса, кто не может говорить сам. Это кино не для того, чтобы соблазнять, и не для того, чтобы отвращать от мира. А вообще есть еще много фильмов, после просмотра которых хочется покончить жизнь самоубийством. А если вы платите за то, что смотрите фильм, а потом кончаете жизнь самоубийством, это ненормально.

- С чего вы начинаете работу над фильмом?

- Когда начинаю думать над сценарием, я не решаю, какую бы историю мне написать - если идти таким путем, наоборот, нечего будет сказать. Я ищу историю в себе, она уже есть во мне - и она выходит. Есть порыв на грани оргазма - сделать фильм. Я, конечно, утрирую, но желание так же насыщено. Параллельно возникают первая картинка и первая мелодия. Музыка рассказывает то же самое, что и сценарий. Могу привести пример из фильма, который скоро будет на экранах. Речь идет о депортации цыган во Франции во время Второй мировой войны. Первый кадр - крупным планом показано колючая проволока, за которым - пустое пространство. Проволока становится подобием струн, которые играют на ветру, рождается мелодия, и одновременно движутся эти струны из проволоки, будто я снимаю цыганскую гитару или скрипку. Так музыка рассказывает историю того, что здесь произошло, тем более что это и история музыкантов тоже.

- Получается, что между рождением музыки и рождением фильма нет разницы?
- Это два параллельных пути. И ни один элемент не съедает другой. Есть место для музыки, есть место для картинки. Звук фильма превращается в музыку, поскольку с ним ведется работа так, как и с музыкой. Например, ритм стука копыт коня мы специально прорабатываем. Звук не делается просто так, чтобы то звучало и все.

- Можно сказать, что вы представитель французского кино?

- Я режиссер без границ. Не французский. Хотя я и работаю во Франции, я люблю Францию. Но я интересуюсь всем миром. Мне нравятся Португалия, Испания, Румыния, очень многие страны, - и везде я чувствую себя дома, в своей тарелке. Мне хорошо везде. Я международный, интернациональный режиссер.

- Вполне логично, что ваш последний фильм называется «Свобода». Что значит быть сегодня свободным человеком?

- Свобода столь унижается и ограничивается, что это моя первая забота на сегодня. Тридцать лет назад мужчины и женщины были свободны. Не могу говорить про Париж  - здесь, очевидно, вы не были свободны - но, например, села имели немного свободы. Раньше люди могли сказать, - я этого не желаю, я этого не знаю. А сегодня никто не свободен, даже в джунглях Амазонии уже есть телевизор, компьютер, мобильный телефон, сами по себе вещи полезные, но такие, которые могут стать очень сильным орудием желания, зависти, деления. В цыганском селе, где нет ни воды, ни отопления, ни электричества, ничего, шестнадцатилетний мальчик просил меня, чтобы я подарил ему компьютер. Это было два года назад, сейчас, я уверен, у него уже есть и компьютер, и Интернет. Я не говорю, что это плохо, вопрос, скорее, в том, как этим пользоваться. Другой аспект - свобода людей в их жизни. В Париже у 500 000 человек нет дома. Это одно из самых дорогих городов мира, и при этом люди спят на улице. Можно, конечно, говорить, что они свободны, поскольку в них ничего нет, но в действительности они, наоборот, становятся рабами города, рабами свалок. И общество, и правительство занимаются тем, генерирующих чувство вины у миллионов французов, для которых наличие бездомных людей становится позорным. Они несвободны в этом.

- По-вашему, свобода - миф?

- Еще нет, но она им станет. Очень хорошо выйти из тюрьмы - это называется свобода. Но она продолжается сутки.

- Допустим, что однажды у вас появилась возможность изменить мир. Что бы вы сделали?
- Я в это играл, когда мне было 5 лет. Это вопрос, на который я не имею ответа. Однако нужно продолжать борьбу против идеи, что это невозможно. И главный враг этого всего - капитализм, который победил мир с таким подходом. Мне грустно видеть молодых людей, которым нет еще 30, и которые играют с деньгами, миллионами и миллиардами. Это меня очень пугает.

- Если говорить о молодежи - вы же преподавали в разных киношколах. Какими вы видите начинающих кинематографистов?

- В Берлине я начал с ними разговаривать и на каком этапе почувствовал конфликт с ними. Именно тогда я начал себе говорить: «Это классно! Я считаю, что молодые режиссеры должны быть в конфликте и с самим кино. Молодежь здесь не для того, чтобы раздавать комплименты. С другой стороны, мне не нравится, когда молодые на каком-то этапе пытаются сравняться с американскими кинематографистами. Они видят, что американские фильмы зарабатывают, они во всех журналах, на «Оскаре» - и стремятся делать фильмы по-американски. Но у американцев - собственный стиль. За исключением тех немногих, кто работает в авторском кино, у всех остальных нет особой идеи. Это спектакль, зрелище. И когда у наших начинающих появляются деньги, они реализуют это, результат очень плохой. Ибо культура иная. Если бы я был студентом, то взял бы камеру, которую можно купить в магазине, или даже мобильный телефон с камерой, вышел бы на улицу, снял бы фильм с тем, кого я встречу на улице. Может, меня привлечет кто-то, я подойду и скажу: «Мсье, а я могу снять о вас фильм?" Можно снять тысячи фильмов, рассказывая о своей стране, о культуре, о себе. И такие фильмы интересуют фестивали в Каннах, Торонто, Монреале, Венеции. Но не нужно делать фильмы специально для фестивалей. Нужно говорить о себе. Каждый рассказывает о себе самом.